~Дариша~
Нет ничего невозможного
Нина Грин. Последняя любовь...

«И вы, дорогая, являетесь мне, как солнечный зайчик на темной стене...» Эти строки АЛЕКСАНДР ГРИН посвятил своей жене, крымчанке НИНЕ НИКОЛАЕВНЕ ГРИН, в девичестве Мироновой. Поклонники творчества великого романтика убеждены: не будь рядом с ним этой женщины, не было бы и писателя, которого мы знаем как автора «Алых парусов», «Фанданго» и «Бегущей по волнам».

Неяркая внешне, она сияла изнутри, озаряя окружающих мягким светом доброты.

Встреча на Невском

Февральским днем 1921 г. грустная Нина возвращалась домой по Невскому проспекту. Только что в райсовете ей отказали в выдаче ботинок. В рваных туфлях хлюпала вода, а в голове стучало: «Надо снова идти на толчок, что-то продавать из маминых вещей, чтобы купить самые простые, но целые ботинки, я ненавижу продавать». Ходить в мокрой обуви было опасно: девушка страдала плевритом.

День был мрачный, взгляд равнодушно скользил по встречным. Немолодой высокий человек в черном пальто показался Нине знакомым. Поравнявшись с прохожим, она поняла: это Грин...

Они познакомились в редакции газеты «Петроградское эхо». Вскоре Нина тяжело заболела, и мать Ольга Алексеевна отправила ее к родственникам под Москву. Перед отъездом Александр Степанович подарил девушке нежные стихи...

С тех пор прошло два года. Им хотелось поговорить, но Нина вынуждена была попрощаться — спешила на поезд. «Я не хочу, чтобы вы снова пропали для меня, — сказал писатель. — Ведь у нас найдется, что рассказать друг другу». Она поведала, что живет с овдовевшей матерью в Лигове, а на работу через двое суток на третьи ездит через Петроград в село Рыбацкое, где трудится медсестрой в больнице. Грин записал адрес и протянул листочек со своим: «Я живу в светлом и теплом Доме искусств, вы бываете в Питере. Не поленитесь, отнеситесь к моей просьбе по-дружески, зайдите ко мне в свободную минуту. Если в течение недели вас не будет, я буду вас искать...» Нина Николаевна обещала зайти.

«Расставшись с тобой, я пошел дальше с чувством тепла в душе. Вот это наконец-то она, думал я», — так вспоминал встречу на Невском писатель. А Нина еще долго ощущала его рукопожатие: «У него оно было хорошее — словно рука попадала в теплое доброе гнездо».

Спустя два месяца Грин, переживший два неудачных брака, предложил ей руку и сердце. Нина, которой едва исполнилось 26 лет, приняла предложение писателя, но вышла за него не столько по любви, сколько из сострадания к его одиночеству. Ей нужен был защитник. Грин соответствовал ее представлениям о супруге — человеке зрелом, степенном кормильце. Любовь пришла позже.

Жена писателя

Поженившись, они стали присматриваться друг к другу. Впрочем, присматривалась в основном она. Он же молодую жену деликатно старался приручить к себе. Не торопил события, ждал.

Поначалу она плакала и огорчалась — слишком велика была разница в возрасте, кругозоре и привычках. Но было и общее: уважение друг к другу и желание сделать так, чтобы другому было легко, приятно. Нина научилась быть женой писателя. Когда он сочинял очередное произведение, усеивая убористым почерком чистые листы бумаги, она «бесшумно передвигалась по квартире, хозяйничая и ничего у него не спрашивая, вообще не разговаривая». Когда Грин писал, на душе было хорошо. «Казалось таинственным и чудесным, что эти красивые слова, это чудесное действие родилось здесь, рядом со мной, от этого человека мне близкого, родного, любимого и неизвестного», — вспоминала она.

С каждым днем жена становилась ему ближе и дороже. Разгадав ее тонкое душевное чутье, он стал посвящать ее в свою работу. Читал вслух фрагменты и главы из вновь написанного, проверяя на ней читательское восприятие. Величал ее «феей волшебного ситечка». «Нинуша, — предлагал Грин, — пойдем ко мне и ситечко прихвати». «Он говорил, — вспоминала Нина Николаевна, — что процеживает через меня свои произведения, как сквозь сито».

Она считала себя бесталанной, но любовь пробудила чувство слова и в ней. «Я крепко полюбила его, всегда стремясь быть такой, какой я ему представлялась. Лучшей, чем была на самом деле. Видимо, что-то в моем существе, простом, нетребовательном к благам жизни и всегда за любовь и радость благодарном, звучало в унисон его душе. Настолько, что начавшееся с появлением свободной продажи вина пьянство не разрушило наших чувств, а, может быть, еще углубило и расширило их, так как, кроме опоры и защитника, я еще увидела в нем существо, требующее заботы и опеки, и на это обернулись мои неудовлетворенные материнские инстинкты», — писала Нина Николаевна. А он, быть может, иногда страдая от этой опеки, в минуты, когда его тянуло к бутылке, был благодарен судьбе за жену и после своих провалов относился к ней с удесятеренной нежностью и любовью.

«Все одиннадцать с лишним лет моей жизни с Александром Степановичем у меня всегда было чувство королевы его любви. И какие бы тернии ни появлялись на нашем пути, любовь все покрывала. И благодарность за нее непрерывно струилась в моем сердце. Все, что может происходить красивого в жизни вдвоем, — все происходило в нашей жизни», — признается Нина много лет спустя. Любовь дала ей силы с достоинством вынести все испытания судьбы.

Расставание

Хлеб в Старом Крыму в голодном 1931-м выдавали по карточкам, продукты можно было достать только в торгсине в обмен на золото или серебро или выменять у обывателей на одежду, белье, мебель. Но людям не нужны были вещи — они были голодны.

Супруги Грин жили в съемной квартире. Александра Степановича почти не печатали. «Давайте на темы дня», — предлагали ему в редакциях журналов и издательств. Писать на «темы дня» он не мог, только на темы души. Весной он почувствовал себя плохо. Нина практически не отходила от больного: «Мне иногда думается, что он боится, что, как в злой сказке, я, выйдя из дома, неожиданно пропаду, а он останется несчастный, беспомощный и одинокий. От таких мыслей мне хочется иметь не руки, а крылья и ими прикрывать его бедное сердце и тело...»

В конце марта 1932 г. он уже не мог сидеть в кресле, говорил, что «стержень исчез». Она ухаживала за мужем, старалась исполнить любое его желание. Зима в тот год была долгой. Их домик стоял фасадом на север, комнаты были небольшие, потолки низкие, окна маленькие. И однажды Грин сказал: «Сменить бы, Нинуша, нам квартиру, надоел этот темный угол, хочу простора глазам...» Его желание она приняла с радостью.

В начале июня 32-го они въехали в маленькую избушку. Ее втайне от мужа Нина Николаевна выменяла у монашек на золотые часы, которые он подарил ей в 1927 г. со словами: «Эти часики будут воспоминанием о первых самых легких днях нашей жизни!» Позже она напишет: «Эти часики дали мне возможность сделать ему последний подарок — дать умереть в своем доме, о чем он так долго и бесплодно мечтал и чем так недолго наслаждался...»

Когда он умирал, она нашла в себе силы облегчить его уход в мир иной: «Склонясь близко к его лицу, я тихо и нежно говорила ему о нашем прошедшем счастье, о благодарности за то, что он дал мне его. Мне страстно хотелось, чтобы догорающее его сознание уходило со словами ласки и нежности, а не стенаниями...» 8 июля 1932 г. Грин умер от рака желудка.

«Ты один мой свет...»

Через два года после смерти Александра Грина Нина вышла замуж за феодосийского доктора-фтизиатра Петра Ивановича Нания, давнего знакомого семьи. Он лечил Александра Степановича.

Брак с Нанием не принес ей счастья. Она погасла: «Я очень переменилась... То, что было с Александром Степановичем, уже не повторится. Тогда я не ходила, а летала... Ненавижу себя такую, как сейчас. Стараюсь жить этой чужой мне жизнью, а не получается. Словно это и не я...»

Она ходила в санаторий «Старый Крым», где работала медсестрой, как будто во сне. Бродила по улицам, где когда-то прогуливалась под руку с мужем. Тогда он был ее смыслом жизни. «Милый ты мой, любимый, крепкий друг, очень мне с тобой жить хорошо... Ты один мой свет, радость и гордость», — писала она в 1929-м. Теперь смысл жизни заключался в заботе о матери-старушке да в хлопотах об организации государственного музея Грина. Они были безуспешны. Ей удалось создать лишь мемориальную комнату писателя в домике, где он скончался.

В 1940-м Наркомпрос прислал письмо, в котором сообщалось, что музей планируется открыть в 1942м, к десятилетию со дня смерти Александра Грина. Но началась война.

В первые военные месяцы Нина разошлась с Нанием. Их разрыв тяжело пережила ее мать Ольга Алексеевна: именно она в 34-м уговорила дочь принять предложение Петра Ивановича. Осенью, когда в Старый Крым пришли оккупанты, Ольга Алексеевна заболела тяжелым психическим расстройством. Дочь очень боялась за нее — немцы расстреливали душевнобольных. Устроившись корректором в немецкую типографию, добытые там сведения о военном положении Нина передавала местному партизанскому отряду. Не спросив согласия, ее назначили редактором «Официального бюллетеня Старо-Крымского района». Вместе с переводчицей Ниной Мацуевой она спасла от расстрела тринадцать заложников, взятых фашистами за убитого немецкого офицера.

Осенью 1945-го Нину Николаевну осудили на десять лет. Она отсидела от звонка до звонка, а потом вернулась в Старый Крым и начала войну с местной властью за свой домик, в котором хотела организовать мемориальный музей мужа. Узнав о намерениях вдовы, первый секретарь горкома партии Л.С.Иванов, устроивший в жилище Гринов сарай и курятник, наотрез отказался освободить дом.

Началась многолетняя тяжба с партийными бюрократами. Они поливали вдову грязью. Заявляли, например, что она бросила больного мужа за три года до его смерти и он умер в нищете и одиночестве. Ей помогали почитатели Грина — писали Нине Николаевне письма, приходили в дом, поддерживали материально: она получала 20 рублей пенсии.

Моя Ассоль

В 1962-м к 68-летней музе писателя постучал школьный учитель Николай Кобзев, поклонник творчества Грина. Дверь открыла вдова: короткие абсолютно седые волосы были аккуратно уложены, а светло-серые глаза, казалось, смотрели в самое сердце собеседника.

Хозяйка напоила гостя чаем с вареньем из алычи. Узнав, что он хочет работать над прозой Грина, рассказала ему о муже и позволила пользоваться материалами, хранившимися в старинном сундуке. В этот домик Николай наведывался не единожды: Нина Николаевна позволяла ему работать в комнате Александра Степановича.

Узнав, что жена Николая ждет ребенка, она попросила, чтобы девочку назвали Ассоль. Молодые родители выполнили просьбу Нины Грин.

В февральский день 1966 г. она приехала к ним в Феодосию. Николай Алексеевич испугался: «Одна, в такую непогоду?! Что случилось?» Смахивая снежинки с пальто, гостья озорно улыбнулась: «Ничего. Захотелось взглянуть на свою первую Ассоль».

27 сентября 1970 г. Нина Грин умерла. Она завещала похоронить ее рядом с Александром Степановичем. Однако завещание вдовы писателя, обвиненной в измене родине, не было выполнено. Лишь год спустя по инициативе душеприказчиков ее перезахоронили согласно последней воле. Но знал об этом лишь узкий круг людей.

В 1980 г. на могиле Грина воздвигли мемориал: белую мраморную плиту с его именем, рядом высилась колонна из раскопок Херсонеса, а на ней — Бегущая по волнам. Под этой колонной покоится Нина Николаевна.

Александр Грин вернулся в русскую литературу во многом благодаря ей. Теперь у него не один музей, а целых три: в Старом Крыму, в Феодосии и Вятке. Она оставила о нем прекрасные воспоминания, которые после 1932 г. стали смыслом ее жизни. 5 декабря 1997 г., спустя 27 лет после смерти, ее реабилитировали.

В семье Николая Кобзева, одного из крупнейших гриноведов Украины, эту женщину до сих пор вспоминают с любовью. Ассоль уже взрослая, ее сына зовут Артуром.

Елена ГАВРИЛЮК
grin.lit-info.ru/review/grin/001/89.htm